1_napisanoperom (i_napisanoperom) wrote,
1_napisanoperom
i_napisanoperom

Записки редактора #3

Чем ближе Л. Толстой к телу или к тому, что соединяет тело с духом – к животно-стихийному, «душевному человеку», – тем вернее и глубже его психология или, точнее, его психофизиология. Но, по мере того, как, покидая эту, всегда под ним твердую и плодотворную, почву, переносит он свои исследования в область независимой, отвлеченной от тела духовности, сознательности – не страстей сердца, а страстей ума (ибо у человеческого ума есть так же, как у человеческого сердца, свои страсти, не менее сложные и глубокие: Достоевский – великий изобразитель этих именно страстей ума), – «психология» Л. Толстого становится сомнительной.

ZCkOm89PTEE.jpg

Нельзя не поверить тому, что минута, когда Николай Ростов увидел в водомойне копошившихся с затравленным волком собак, одна из которых держала зверя за горло, была, действительно, «счастливейшею минутою в жизни» Ростова. Но христианские чувства, в особенности христианские мысли Иртеньева, Оленина, Безухова, Левина, Позднышева, Нехлюдова возбуждают множество сомнений. Написанные не только другим языком, но даже, как будто, другим человеком, все эти изображения религиозных и нравственных переворотов выделяются на основной ткани произведения, как заплаты; ясное течение эпоса эти куски отвлеченных «умствований» прерывают огромными, расплывающимися, туманными пятнами; они не вытекают, не вырастают, вследствие непреложной внутренней необходимости, из живого действия и ничего не прибавляют к нему. Их можно бы сократить или даже вовсе исключить, не только без ущерба, но с выгодой для архитектурной стройности всего произведения.
В этих именно местах «психология» Л. Толстого напоминает старинную восточную басню о юноше, который, желая узнать, что заключается внутри луковицы, стал снимать шелуху за шелухою, кожицу за кожицею; но когда снял он последнюю, то от луковицы ничего или почти ничего не осталось. Точно так же Л. Толстой, доискиваясь вечной правды, последнего естественного ядра человеческих чувств, снимает с них шелуху за шелухою, условность за условностью, ложь за ложью; но, в конце концов, от того, что было, может быть, и нечистым и двойственным невинно-порочным, христиански-языческим, но все-таки подлинно живым, понятным человеческим чувствам, несомненно существовавшей «луковицей» – ничего или почти ничего не остается: мы готовы даже усомниться, было ли тут вообще какое-либо чувство, или его не было вовсе, – так что после всех этих психологических раскопок, вылущиваний и обнажений мы знаем о нем меньше, чем до них.
Должно, впрочем, заметить, что вообще в произведениях Л. Толстого художественный центр тяжести, сила изображения – не в драматической, а в повествовательной части, не в диалогах действующих лиц, не в том, что они говорят, а лишь в том, что о них говорится. Речи их суетны или бессмысленны – зато их молчания бездонно глубоки и мудры. «Она была одно из тех животных, – замечает Л. Толстой по поводу Фру-Фру, лошади Вронского, – которые, кажется, не говорят только потому, что механическое устройство их рта не позволяет им этого». Можно сказать о некоторых действующих лицах Л. Толстого, например, о Вронском и Николае Ростове, что они говорят только потому, что механическое устройство их рта им это позволяет.
У Анны также «нет своих слов», как у Наташи, которая говорит словами мужа, и у Платона Каратаева, который говорит словами народа, изречениями и пословицами. Сколько незабываемых, лично-особенных чувств и ощущений Анны Карениной сохранилось в нашей памяти – но ни одной мысли, ни одного человечески-сознательного, личного, особенного, только ей принадлежащего слова, хотя бы о любви.

Итак, я редактор (или Мережковский). Я вижу (а Мережковский видел еще лучше меня) бесконечное количество беспомощностей у Толстого, отсутствие историзма в романе о Войне двенадцатого года, слабость и ходульность в изображении характеров, вопиющую предвзятость в изображении Наполеона, 28 (двадцать восемь) раз повторенное слово «который» на протяжении только одной страницы – читатель, прочитай книгу Мережковского, и потом скажи мне, что должен бы делать редактор, для которого Толстой еще не общепризнанный великий, а просто автор, написавший чрезмерно толстый роман о войне и принесший его в редакцию? Да до редактора этот роман не дошел бы! Сначала бы рукопись взвесил Издатель и воскликнул в ужасе автору: Вы что, с ума сошли? Кто это будет читать? Сократите раза в три и потом приносите!

И я не отвечаю определенно на вопрос: Хорошо ли пишет Толстой?
Не бросайте в меня камень или книгу, но я осмелюсь сказать, что иногда он пишет чудовищно (по крайней мере, в сравнении с Тургеневым).
Впрочем, что до Тургенева, то я напомню известный эпизод (почти анекдот) который произошел с ним (если только не перепутал я его с Салтыковым-Щедриным, но это не суть важно, оба они равносильно великие стилисты) уже при расцвете его литературной славы.
Племянница-гимназистка попросила дядю написать за нее школьное сочинение, он его написал. Племянница вернулась из гимназии в слезах, ей поставила учительница (и заслуженно, она сочинение разобрала перед всем классом) двойку и велела учиться писать у своего великого дяди.
Так надо ли нам учиться писать у классиков? Или нам поставит двойку не только школа, но и жизнь?

Пушкин издавал журнал «Современник», я с восторгом читал его журнальные статьи (еще учась в школе, когда я не знал, что вступлю на панель… ммм, на стезю… редактора). Не буду писать о нем пространно. Все, что было значительного в первой трети девятнадцатого века, в России и Европе, он оценил исключительно точно (и Рукопись, найденную в Сарагосе, и Метьюрина, и Торо, и Эмерсона, и Мериме, и Баратынского, и десятки !!! других русских поэтов, своих современников, иногда друзей… Он был всеяден.
Правил ли он чужие тексты? А собственные он немало исправлял, перечеркивая, писал на полях, переписывал и дополнял…
Tags: записки редактора, издательство Написано пером
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments